Морошковые бусы

Над землёй летали стрижи. Горячий воздух пах сладко-сладко и заставлял Ташу беспричинно улыбаться. Красный клевер полз вдоль просёлочной дороги прямо под стеной молочного овса, гудел пчёлами и шмелями. Таша и дед Павел остановились. Дед всегда здесь останавливался, поскольку чувствовал себя стоящим на земной оси, а поля, леса и болота расходились в стороны, как поверхность школьного глобуса. Маленький со сгорбленной спиной он всё ещё был выше девочки, а на этой вершине вообще казался великаном.
- Кхе, кхе, - старик покашлял в кулак и вытер слёзы, выступившие на глазах. – Вон там находился наш дом! – и он ткнул палкой вправо. – Как раз между прудами.
Таша смотрела на волны овса, которые перегонял ветер, на синюю рябь воды и серьёзно спросила:
- Деда, а почему вы уехали отсюда? – Лицо старика осунулось, улыбка медленно сползла.
- Понимаешь ли, - сказал он неуверенно, - детям надо было учиться, нам работать. Да, и далеко ли мы уехали?! Видишь, пешком сюда дошли!
Таша побежала по дороге к пруду, позвякивая бидончиком. Золотистая пыль поднималась и переливалась в лучах солнца. Дед медленно пошёл вперёд, цепляясь взглядом за макушки елей, скирды летошней соломы, красные битые кирпичи посреди поля, выпаханные плугом.
- Ты осторожней там, вот водяной тебя сейчас!
- Я же с тобой, дед! Какой водяной меня тронет? – дед улыбнулся, и ничего не сказал. Вдали орал петух, солнце пекло, и небо обволакивало всю землю своей синевой.
- А вот здесь стоял дом моих родителей. Я здесь до войны с тёткой и батей жил. Там и сейчас колодец в огороде можно найти, - старик остановился возле старой берёзы и посмотрел на некошеный луг. Природа постаралась, стирая следы присутствия человека.
- Где колодец? Покажи.
- Он завален камнями. Можно провалиться под землю. Не покажу. Да, и ягоды пора брать.
Таша догнала деда и пошла вровень с ним, отгоняя слепней веткой таволги.
- Вот этой берёзе, Таш, больше двухсот лет! – дед говорил медленно, нараспев, точно рассказывал сказку. - Посмотри какая старая. Екатерина Вторая этими местами в Кострому на богомолье ездила, и в честь этого вдоль царской дороги крестьяне сажали берёзы. Немногие из них сохранились. Живые свидетели истории.
Таша обернулась и оценивающе посмотрела на дерево.
- Мне кажется, она старше. Посмотри, какое дупло!
- Ну, это же не дуб, право слово! Это дуб в свои двести ещё подросток. – Таша взяла деда за руку и тихо-тихо сказала.
- Дед, обещай мне, что ты сможешь двести лет прожить, - старик пожал детскую ладошку и зашёлся кашлем. Таша вздохнула и больше ни о чём не просила.
Осины на краю болота шептались листвой. Здесь было прохладно и влажно. Крошечные лягушата прыгали в разные стороны с тропы и пропадали в высоком мягком мху. Дед Павел и Таша прошли между тростником и валежником. Земля дрожала каждый раз, когда на неё ставили ногу. «Как студень», – всплывало в мозгу Таши это сравнение. Каждый раз девочка заново привыкала не бояться болота. Сначала, чтобы не видеть, как выступает вода из-под сапога, зажмуривала глаза. Потом наоборот старалась быстрее дойти до твёрдых кочек. Ещё через минуту забывала, что это болото, ведь перед ней расстилались поляны с ягодами, а ягоды после грибов она любила больше всего на свете.
В болоте кашель старика прекратился, лицо его посветлело, и он задорно заулыбался. Дед и Таша стояли посреди огромной черничной поляны. Они часто здесь бывали, но девочка каждый раз испытывала восторг первооткрывателя. В маленьком солнечном болоте ягоды были спелыми, хотя, в лесу только-только начали краснеть.
- Вот твоя поляна. А я пойду вон за ту сосну. Надо ещё багульника набрать.
Таша кивнула головой, и принялась собирать чернику. Кусты, тяжёлые от ягод, низко наклонились к земле. В синеватом налёте они казались чёрным жемчугом. Несмотря на жару они были прохладными и приятными на ощупь. Кувшин наполнялся скоро. В негласном соревновании с отцом, кто наберёт первым, Таша побеждала всё чаще. Довольная собой уже через полчаса она прибежала к деду, чтобы высыпать чернику. Он, как старый глухарь, сидел на кочке. Концы платка, завязанного по-пиратски, закрывали пол лица. Острога и слепни кружили над его головой, но сесть не решались.
- Что, уже литр набрала? – спросил дед Павел, отрываясь от кустов – Ты, как комбайн, прямо. – старик подставил своё пятилитровое пластиковое ведро. Таша высыпала чернику, в ёмкости сразу стала половина.
- Давай поедим, что ли? Время-то обеденное.
Оба отошли в сторону к большой, вырванной с корнями сосне, приземлившись на её ствол. Дед вынул пакет, разложил его на кочке, и из другого вытащил бутерброды, соль в спичечном коробке, резанные на четвертушки помидоры и огурцы.
- Дед, а что это такое? Почему здесь мох такой короткий?
- Это-то? Это раньше дорога здесь была. Вот так её затянуло.
- Дед, так здесь же трясина. Как здесь трактора ездили?
- Ну, у них же колёса большие, и ездили они только по краю болотины. Потом на колёсах цепи были, они не давали тонуть. Дорогу так сильно затянуло последние лет тридцать.
- Деда, а тут глубоко?
- А чёрт его знает? Поди – разбери. Знаю, что здесь в своё время баба утопла. Корова у неё убежала, ломанулась как раз через это болото. Баба сократить решила, ну, и затянуло её, выбраться не смогла. До берега смотри, как далеко тут. Это ещё сейчас берёзки по краям выросли, а раньше – вообще плешка. Поверх трясины потом только платок остался. До неё Витька Рябой ушёл на дно. Ой, да мало ли. Это те, про кого знаю. Но ведь люди над трясиной табличек не оставляли: такой-то такой-то по своей дурости пошёл ко дну. Тут, говорят, и дна нет.
- Это что же, дед, они все ТАМ?! – Таша представила, как под слоем мха и болотной воды плавают покойники с белыми открытыми глазами, и поёжилась от нервной дрожи.
- Ну, а кому охота своей жизнью рисковать? Потыкали, потыкали - не достали. Видать, далеко засосало. – дед Паша подсунул внучке котлету с хлебом. - Да ты ешь, ешь! Не с собой же назад тащить.
Новый кувшин наполнился ещё быстрее предыдущего. Таша всё время думала об утопленниках и хотела побыстрее уйти из этого страшного болота. Между тем, за соснами дед Павел мурчал песни. В болоте он начинал дышать. Багульник и хвоя делали воздух целебным. Астма отступала, и старик снова чувствовал себя человеком. Таша несмотря на свои шесть лет подозревала, что это и есть главная причина их регулярных походов в болото, а никак не пироги с черникой и варенье из гонобобеля. Да, и какое из него варенье? Те, кто разбираются в лесных ягодах, понимают, что по сравнению с черникой гонобобель – дрянь.
Третий кувшин был наполнен наполовину, когда Таша увидела их: ярко-оранжевые с красными боками выпуклые ягоды морошки. Кустики росли на старой дороге. Морошины уткнулись в листья, кочки, покрытые лишайниками коряги. До этого момента Таша видела их только в книгах. Девочка ввинтила дно кувшина в мох и осторожно шагнула. Ступня в резиновом сапоге до середины погрузилась в вязкую почву. Девочка сделала ещё шаг – ничего страшного не произошло. Таша нагнулась вперёд и собрала всю морошку, до которой дотянулась, и ссыпала её в сосуд. Ягоды впереди нахально манили. Особенно много их свисало над синеватой лужицей. Девочка забыла про всё. Она собрала ягоды ещё на шаг вперёд, и ещё. Таша уже представляла морошковые бусы у себя на шее. То-то удивятся сёстры, что их можно ещё и съесть! Девочка поставила правую ногу. Её глаза стали, как две сливы – ступня не находила за что зацепиться. Таша провалилась по колено. Она поняла, что значит – земля ушла из-под ног.
- Дедушка! – испуганно и звонко прокричала Таша. Она припала на колено левой ноги, чтобы на неё переместить тяжесть тела. Девочка выгнулась назад, стараясь вытащить ногу, но ничего не получалось. Казалось, это утопленники схватили её и тянут вниз. Следом провалилась левая нога. Отчаяние нарастало. Голос пропал. На спине выступил холодный пот. Вдруг Таша почувствовала, как сзади за шкирку её ухватила мощная рука деда Павла. Он наклонил молодую берёзу, и одной рукой обхватил её ствол, другой ухватил внучку. Мгновение, и трясина расступилась. Таша с дедом повалились на кочку, приминая кусты черники и багульника. Дед обнял девочку.
- Живая? – девочка тяжело дышала, но ни слова не могла произнести в ответ. Старик хлопал её по спине. – Ничего, ничего. Всякое бывает. – Таша разжала пальцы: из кулачков выпали раздавленная морошка и волосины мха. Дед встал, поднял её на ноги.
- Вон, смотри, как быстро мы с тобой сегодня набрали! – старик указал на ведро. – Домой?
- Домой, - выдавила девочка. Из пяток её сердце скакнуло в виски и било, не щадя её тоненьких сосудов. Таша вытерла руки об мох, взяла кувшин и след в след пошла за дедом в сторону выхода.
- Какие мы с тобой молодцы! Пирогов напечём! Кхе-кхе.
- Деда, маме не говори. А то она меня больше в лес не пустит, - умоляюще попросила Таша.
Дед обернулся. Его лица коснулась улыбка.
- Не скажу. Не бойся, Тусь. Кхе-кхе. С кем же я в лес, если не с тобой буду ходить? – девочка улыбнулась в ответ. Они прошли ещё три шага, как у деда случился приступ. Старик перегнулся пополам. Жуткий кашель рождался в лёгких и рвался наружу, как ураганный ветер во время грозы рвётся в окна домов. Таша крепко сжала руку деда.
- Дед! Где ингалятор? Ингалятор, дед! Дед!
Старик прыснул лекарством, кашель постепенно стал стихать. Дыхание стало приходить в норму.
- Тебе лучше? – спросила девочка, когда они поднялись на возвышенность между полей. Вода на штанах почти высохла. Трясинную грязь смыли в луже при входе в болото.
- Лучше, детонька. Не пугайся.
- Ты не врёшь мне? – Таша остановилась и встала рядом с дедом. Старик обнял её. Девочка обняла его за талию и заплакала. – Деда, мне так страшно было…
- Так всё же прошло. Все живы. Руки-ноги на месте. – внучка плакала. – Ну, хватит. И это… - дед замялся, - матери не говори. А то и меня в лес не пустят.
За спиной деда колыхалась трава, синий лес растворялся в синем небе, а за болотом стояла тёмная туча. Раскаты доносились издалека и сулили скорую грозу. Девочка закрыла глаза, но вместо пейзажей чудился ей полнёхонький кувшин морошки, которой хватит и на варенье, и на бусы.
ноябрь 2017 г.
Наталья Мозилова

Любовь сильнее жизни


1.
Профессор философии Леонид Кауфман ужинал на веранде с семьёй. Вдоль длинного стола сидели жена Анна, дети Пётр, Дмитрий и Ангелина, его родители и друг детства Андрей Белов. Через два дня была назначена свадьба Петра, и гости постепенно собирались на большой профессорской даче недалеко от Ялты. Желая развеселить жующую публику, Леонид весь вечер рассказывал истории и анекдоты. Впрочем, над ними смеялись скорее из вежливости. Очередной из них: «Все женщины стареют, кроме второкурсниц» - улыбки не вызвал вовсе.
Андрей окинул взглядом семью и остановил взор на сидящей справа от него хозяйке дома. – Тебе, мой друг, виднее, но я бы его дополнил: кроме второкурсниц и твоей жены. - Анна учтиво кивнула и продолжила шептаться о предстоящем торжестве со свекровью, сидящей через стол. Ни свекровь, ни муж, ни ещё кто-либо не заметили, как у Анны горят щёки, как высоко вздымается грудь, а голос стал влажным и бархатным. Это осталось тайной для всех. Всех, кроме Андрея. А ещё он чувствовал, как дрожит её колено под его рукой. Хотя, чем сильнее он его сжимал, тем спокойнее она казалась. «Всё-таки женщины – прирождённые лгуньи», - думал он, и сам всё больше заводился, предвкушая развязку.
2.
Андрей уже два дня как прилетел в Крым, но хорошего разговора с давним другом не сложилось. Сложно вот так сразу рассказать, как дела, если не виделись двадцать лет. В этот вечер снова обсуждали мелочи, детали церемонии, рассадку, в доме было не до воспоминаний. Молодёжь взяла такси и уехала гулять по ночной Ялте. Гость вызвался сопровождать Ангелину. И, хотя дома, в Петербурге, у неё, как у всякой уважающей себя барышни девятнадцати лет, имелся жених, ей ужасно льстило внимание отцовского друга. Он смотрел на неё и в каждом жесте узнавал молодую Анну: гордый профиль, чёрные кудри, пухлые соблазнительные губы. Девушка рассказывала ему о своей учёбе в медакадемии, хлопала глазами на его небылицы и краснела, если он подавал ей руку или случайно касался рукавом льняного пиджака. Вчетвером посидели в ресторане «Колоннада». Парни крепко выпили. За столиком скоро появились их местные друзья и подружки. Ангелина и Андрей пили умеренно, но всё равно, вскоре девушка на его рассказы могла только улыбаться.
- Так, милочка, тебе нужен свежий воздух! Иначе твои родители нас съедят!
Андрей помог Ангелине подняться, дождался её из туалета, а затем повёл по набережной. В море мерцали иллюминаторы кораблей, раздавались гудки теплоходов. Над головой мигали звёзды, а по абрису тянулась вереница густых тёплых огней от ресторанов, гостиниц и лодочных станций.
- Здесь «Ассу» снимали. Культовый такой фильм с Цоем. Слышала?
- Неа.
- Ты, наверное, и не знаешь, кто такой Цой?
- Слышала. Но, если честно, это не моя музыка. До Окси ему далеко, - медленно говорила девушка.
- А ты, между прочим, на главную героиню, Алику, похожа. И тоже медсестра.
- Я не медсестра, - смеясь произнесла Ангелина. – Я буду вирусологом. Или хирургом.
- Ну-ну.
Они дошли до деревянной скамейки. Ангелину плохо держали ноги, она села.
- Холодно, - поёжилась она. Андрей накинул ей на плечи свой пиджак и сел рядом.
- Лучше? – заглянул он ей в лицо. Она утвердительно покачала головой и закрыла глаза. – Эй, ребёнок! Не смей спать! Скоро поедем домой. – мужчина встряхнул её за плечи. – Вот лучше посмотри на море. Если плыть прямо, прямо и прямо, то окажешься…, - Ангелина повернулась лицом к Андрею поцеловала его. Он не ответил на поцелуй и чуть отсел от неё.
- Недурно, но, не кажется ли тебе, что я здесь совсем для другого? – от этих слов хмель из Ангелины почти весь вышел.
- Ты здесь, чтобы спасти меня от одиночества.
- Детка, ты пьяна. Поедем домой. - Она встала, положила руки на плечи Андрея, локоны касались его лица, девушка прошептала:
- Я не пьяна, а смела. Моим родителям вовсе не обязательно знать, как мы проводили время, - и она снова его поцеловала. В этот раз он не протестовал, а притянул к себе и нежно обнял. У Андрея кружилась голова. Она даже пахла, как Анна. Словно и не было этих 20 лет. Молодость возвращалась. Августовское море было спокойно и дышало теплом. Оно кишело кораблями, дельфинами и косяками рыб.
- Знаешь, у меня мысль, - прошептала Ангелина. – Давай позвоним Петру, будто бы мы поехали домой. Тут рядом есть гостиница…
И они позвонили, и, взявшись за руки, не поднимая глаз, скоро дошли до отеля, и уже в номере, в темноте, оставшись один на один, после долгого поцелуя снова взглянули друг на друга.
- Ты знаешь, - тихо говорила Ангелина, пока он снимал с неё рубашку и потрошил лифчик. – Мне кажется, я тебя люблю. Два дня я только про тебя и думаю. И сегодня, когда ты согласился с нами поехать…
- Тссс! – Андрей приложил указательный палец к губам и посмотрел на неё. - Тише, девочка, тише, не говорили лишнего, - он покрывал её тело мелкими частыми поцелуями. Девушка закрыла глаза и прикусила нижнюю губу. По плечам и спине вслед за его руками бежали мурашки. – Аня, как же я скучал по тебе, - прошептал мужчина.
- В смысле? – Ангелина села на кровати и посмотрела на Андрея. Он разжал руки и сел рядом. – Какая я тебе Аня?!
- Тебе послышалось, - оправдывался Андрей. – Ну, что ты, глупая…
Но Ангелина взъелась не на шутку.
- Я не глухая! О ком ты? – Андрей встал и подошёл к окну.
- …, - Ей он не хотел ничего объяснять. Может, и хорошо, что всё так получилось. Девушка только похожа на Анну, но не Анна. Она ни в чём не виновата.
– Ты что, обиделся? – Андрей смотрел в окно. По морю шло судно с одним прожектором на корме.
- «Слабоват огонёк, таким путь не осветишь. Не скажи. Если каждый из нас зажжет по спичке — света будет на полнеба...»
- Что? – Ангелина в одной юбке подошла к Андрею. – О чём ты?
- Это из «Ассы». Хорошо сказано, правда? – девушка пожала плечами.
- Обычно сказано. Я не понимаю привычки людей цепляться за прошлое. За старые музыку, фильмы, отношения. Мир – это шведский стол!
- Гелечка, - после вздоха сказал Андрей, - Одевайся. Я подожду внизу, вызову такси. - Он надел рубашку, подобрал с пола пиджак и вышел из номера, на ходу застёгивая брюки. Ангелина подобрала туфлю и кинула ему в след.
- Скотина! – и она повалилась на кровать лицом вниз и заплакала.
3.
Всю дорогу они молчали. Ангелина делала вид, что спит. Андрей смотрел на ночную трассу и слушал украинское радио-джаз. Едва такси подъехало, девушка выскочила и убежала в дом. Мужчина дождался на веранде, когда в гостиной погас свет. Затем он прошёл вдоль изгороди, по платану забрался на каменную кладку и спрыгнул в темноту. Стрекотали цикады. По душистой полыни и дикой пшенице он вышел на грунтовку и стал спускаться вниз. За кипарисами мелькала тёмная плазма моря. С теплоходов отдельными музыкальными фразами попса поднималась к дачному посёлку и затихала, становясь неузнаваемыми шлягерами то ли 80-х, то ли 90-х. Андрей вышел к причалу, прошагал с километр вдоль берега до рощи грецких орехов и здесь, на пляже, развёл небольшой костёр. Деревья росли прямо из камней. За рощей начиналась частная собственность какого-то олигарха, поэтому никаких туристических палаток и традиционных кострищ: только лес, море и небо. Андрей подсел к костру. Он снял ботинки и зарыл ступни в ещё тёплый песок. Часы показывали 2 ночи, до рассвета оставались три часа. Мужчина смотрел на искры, которые ветер уносил в воду, на огни рыбацких лодчёнок вдалеке, на ветви ореха и местного кедра, которые казались лапами доисторических животных. Впрочем, вызывали они не страх, а ностальгию. Мечта, обжигавшая его 20 лет назад, казалось снова воплощаемой. Андрей подкинул корягу, растянулся на песке и задремал.
Он проснулся от поцелуя. Влажные губы Анны коснулись разогретой костром щеки.
- Так-то ты меня ждёшь? - игриво спросила Анна. Мужчина встал, прижал её к себе и поцеловал волосы, жадно втянул запах её локонов.
- Пришла…
- Я принесла наш поздний ужин, - Анна указала на корзинку. – Можем подкрепиться.
- Потом. Всё потом, - и он провёл рукой от её плеча до крутых ягодиц, затем ладонь нырнула под подол и ухватила тёплую плоть. Сильнее дозволенного, потому что Анна вскрикнула. Он её метил, на ноге остался синяк, но сейчас это интересовало её меньше всего. Как голодные псы бросаются на еду, так они накинулись друг на друга. Красное платье без трёх пуговиц легло рядом с его брюками, кружевные трусики отлетели на край отмели и через мгновение их унесло набежавшей волной. Андрей вынул из волос женщины гребень, чёрные волосы разлетелись по плечам, расстелились по песку и гальке. Они смели гребень с камня, и он улетел куда-то в расщелину между дальних камней.
– Я люблю тебя, - шептал Андрей. – Люблю больше жизни.
- Я тоже… люблю больше жизни.
Губы их слились, в тела впивались крупинки песка и гравия, но за страстью пара не чувствовала боли. Андрей видел блеск глаз возлюбленной и слышал биение её сердца, хотя море пульсировало гораздо громче. «Как ни в чём не бывало. Как она хороша», - подумал Андрей, касаясь её тела. «Как же я тогда могла?» - думала Анна, отвечая на его горячий требовательный поцелуй.
Они очнулись от холода. На востоке небо посветлело и розовый свет готов был пролиться наружу. Андрей накрыл Анну своим пиджаком, поцеловал её волосы, сходил за корягами, раздул костёр.
- Бог мой! Какие холодные ноги! И что же ты молчишь? – Андрей стал растирать стопы возлюбленной, дуть на них теплом, целовать пальцы. Она грустно улыбалась и смотрела на Андрея с благодарностью и любовью.
- Мне кажется, пришло время вина.
Андрей откупорил «Кьянти», наполнил пластиковые стаканчики. Любовники выпили без тоста, прижались друг к другу и некоторое время сидели молча. Андрей прислушивался к сердцу Анны. Оно было покойным, и даже дыхания её не было слышно.
- Как ты жила все эти годы? – спросил Андрей и поцеловал плечо возлюбленной.
- Хорошо. Насколько это возможно. Дети выросли. Я им больше не нужна. С Леонидом спим в разных комнатах, но на людях изображаем счастливую семью. Ещё Толстой написал, что все счастливые семьи счастливы одинаково.
- Да, - отозвался Андрей, - а потом сбежал от своей благоверной, чтобы умереть на железнодорожной станции.
Анна уже минуту смотрела на огонёк, мерцающий посередине моря. Андрей поймал её взгляд и устремил свой в ту же точку.
- Ты тоже его заметил? – спросила Анна и с улыбкой продолжила, - «Если каждый из нас зажжет по спичке — света будет на полнеба...»
- Асса… Ты ещё не забыла? – Анна ничего не ответила. Андрей снова наполнил стаканчики, и они выпили.
- Знаешь, - печально сказала Анна, - я тогда ушла из дома. Всё ждала. Ты же обещал, что вернёшься из экспедиции, и мы будем вместе. Я верила тебе. Я до последнего верила, что ты не обманешь. А тебя… Это я потом узнала, что ты в плену и вообще едва остался жив.
- Аня. Зачем ты? Не начинай. Не дождалась и не дождалась. С женщинами это часто случается.
- Ты хочешь сказать, что я специально?! - отстранилась от Андрея и строго посмотрела на него Анна. – Я два года ждала. Мальчишек не видела. Потом Леонид приехал, сказал, «хватит позориться, от людей стыдно», задним числом удочерил Гелю. Я ему так и не сказала, кто стал причиной раздора и что она – твоя дочь.
Андрей вскочил, как ошпаренный.
- Ты, серьёзно? Анна! Ты серьёзно? – он ходил взад-вперёд по берегу.
- Абсолютно. Прости. У меня не было возможности тебе сообщить. Даже сейчас я не хотела, чтобы ты приезжал. Я знала, что не останусь равнодушной. Леонид, наивный, настоял.
Андрей по пояс вошёл в море. Дождался огромной волны, которая окатила его с головой. Вернулся к Анне, вытирая капли с лица, и умоляюще произнёс.
- Анна, скажи мне, что это не правда? Пожалуйста…
- Это правда, - сухо сказала женщина.
Андрей вернулся в море, вошёл в воду по грудь и закричал, как сумасшедший. Когда он вернулся на берег, Анна уже сидела в платье и заделывала гребнем непокорные волосы.
- Андрей. Я не понимаю, чему ты так удивлён? Жизнь прошла. Ты не вчера вернулся из своей Африки. Если бы ты появился восемь-десять лет назад, всё могло быть по-другому, а сейчас…, - Она встала и обняла его. – Хочешь после свадьбы сына, я оставлю мужа и буду теперь с тобой? Хочешь? Только чур – никаких экспедиций! – Анна подняла на Андрея глаза полные любви и надежды. Её улыбка говорила, что женщина всё придумала. Ещё до его приезда. Ещё во время его вечерней поездки в Ялту. Ещё два часа назад, пока его руки выжимали из её души всю накопленную годами нежность.
- Анна, я должен тебе кое-что сказать…
- Ты женился? – между её бровей появилась тень тревоги.
- Что ты, как я мог? - он обнял её настолько крепко насколько было сил.
Небо заалело. Вдалеке белел четырёхпалубный теплоход.
- Андрей, не молчи!
- Анна, я умираю, - с горечью произнёс мужчина. - Мне осталось не больше года. – Анна вскрикнула, точно от физической боли.
- Этого не может быть. Ты в прекрасной физической форме. Я тебя вылечу, у меня есть такие врачи…
- Анна, посмотри на меня, - он взял своими ладонями лицо Анны. – Внимательно посмотри. Я – мразь! Сам не понимаю, зачем это сделал… Мне казалось, что я тебе отомщу… в этом мире не сложилось, сложится на том, я тебя заберу… Чёрт! Думал, что мне станет легче от того, что ты скоро присоединишься ко мне.
- Я не понимаю. Андрей, пожалуйста, объясни...
Мужчина отошёл от костра, нашёл свой пиджак и вынул из внутреннего кармана вчетверо свёрнутую бумажку.
- Вот, - протянул её Анне.
Анна взяла, подошла к костру, развернула и трижды про себя перечитала.
- Андрей, я не понимаю. Я не разбираюсь в диагнозах, и этот почерк…, - снова умоляюще посмотрела на него женщина.
- Анна, там написано ВИЧ. У меня ВИЧ… И у тебя теперь тоже. Нет, шанс, конечно, есть, но…
Он сел на камень и заплакал, закрыв лицо и голову руками. Белый теплоход проплывал совсем близко. На борту красовалось название: «Мечта». Анна читала его взад-вперёд, как заклинание, но не видела ни теплохода, ни моря, ни рассвета нового дня. Солнце поднималось, как обычно. Оно было равнодушно к чужим радостям, печалям и любви больше жизни.

Январь 2018 г.
Наталья Мозилова

Сельская ирония судьбы



1.

Семьдесят седьмую годовщину революции семья Расторгуевых и их гости встречали в бане. Это не было традицией. Каждый год седьмого ноября они не собирались на скамейках и пологах. Они не ходили в простынях, как в тогах, и не цитировали под пиво Ленина. Так распорядился случай.
Седьмое ноября – большой праздник в деревне. Кто не бывал в селе на Октябрьскую, считай, жил зря. После распада Союза её отмечали с особым настроением: истинные коммунисты и их дети садились у телевизора, ругали власть и вспоминали резко посветлевшее прошлое. Отныне натуральные хозяйства крестьян-единоличников и горожан, сбежавших от надвигающегося капитализма, держались только именами Ленина и Сталина. А кого ещё можно было противопоставить Горбачёву, Ельцину и своре косноязычных жутко далёких от народа политиков? В Бога ещё верить не привыкли, а в вождей не отвыкли.
Дата резкого исторического разворота перестала быть выходным днём. Новые власти чурались любой связи с советским прошлым. А что делать русскому народу, если три поколения его в начале ноября праздновали и веселились?
Сергей и Людмила Воробьёвы вырвались в деревню на выходные, а на седьмое, которое выпало на понедельник, взяли отгул. По этому случаю глава семейства Расторгуевых - дядя Егор - заколол барашка, его жена Марина напекла пирогов, и все готовились праздновать с выпечкой, самолепными пельменями и бутылкой самогона. Но тут дядя Егор, хозяйство которого всегда строилось по принципу «что хромает – то идёт», вдруг вспомнил, что он не убрал на зимовку пчёл. Надеялся достроить омшаник, но осенние хлопоты навалились все разом, морозить стало уже с конца сентября, а в середине октября выпал снег. До сего дня улей стоял в предбаннике, но это же не по-хозяйски, помёрзнут. Решили перенести его в подвал.
- Давай-давай, - кричал Сергей, подгоняя Егора. Улей хоть и весит не более 60 килограммов, нести его неудобно, прихватиться не за что.
- Что давай? – огрызался Егор. – На вот, иди вперёд, я тебе место уступлю! Не чуешь что ли, какую гробину тащим?
Сергей, конечно, не чуял. Его рост сантиметров на двадцать превышал рост Егора. По законам физики вся тяжесть ложилась на руки хозяина. Гость пожал плечами и поменялся с Егором местами. У крыльца Сергей поскользнулся и упал. Следом на него улей. Мужчина выругнулся. В ящике послышался тревожный гул. Егор упал на улей следом.
- Чай, смотреть под ноги надо!
- А я не смотрел что ли? – отозвался Сергей и поспешил поменять тему. – Ого они там! я думал спят…
- Ага, спят. Они там мёд жрут, да «интернационал» поют. Всё! Хватит валяться, понесли уже!
И мужчины снова поменялись местами, преодолели крыльцо, сени, внесли в дом. Но в подвал улей влезать не хотел никак. Крыша застряла в проёме. Сергей развернул ящик и стукнул по ней кулаком.
-Раз, два, три! Давай, тащи! – улей погрузился в подвал. Егор стал тянуть его изо всех сил. Крышу пчелиного домика приподняло. Несчастные насекомые, разбуженные падением улья, а затем ударами Сергея, полетели на свет. Сотнями.
Женщины побросали пельмени и с криками побежали на улицу. Дети играли в комнате,
- Костя! Света! Юля! Быстро из дома! – кричала Марина, из дверного проёма. У неё с детства аллергия на пчёл. Вынести своих детёнышей из избы, захваченной полосатыми разбойниками, она не могла. Женщина открыла дверь и ждала, когда дети сообразят, что произошло. Дети выбегали одетые, как при пожаре: у первого валенки обуты неправильно, другой – без штанов, у третьего – вообще одна нога босая.
Тем временем пчёлы разлетелись по всему дому. Как пьяные матросы, разбуженные выстрелом «Авроры», они бились о стёкла, тыкались в стены, падали на пол и, конечно, жалили всех, кто попадался на пути. Кошка Муська, ждавшая на кухне кусочек мяса, сначала было решила, что вот он – её звёздный час. Женщины убежали и оставили мясо с уже слепленными пельмени на столе. Кошка прыгнула на стол и с теста прикатила к морде шарик фарша. Но потом две пчелы поочерёдно сели ей на нос. Муська мяукнула и пулей понеслась в подвал. Пока Сергей отбивался от насекомых, Егор протолкнул улей на кухню, выскочил, накрыл его крышей, и вместе с товарищем побежал из дома. Да, освободить избу от пчёл, это не Зимний дворец от матросов, но, безусловно, годовщина революции приобрела героическую окраску.
- Ну, у тебя и рожа! – смеялся под дверью, взглянув на Сергея, Егор. Один глаз его мгновенно закрылся от укуса, щека распухла, на лбу набухала шишка.
- Рожа-рожа – передразнивал Сергей. – А ты, сучий потрох, не видел, что у тебя улей в подвал не пролезает?
- А ты на что?
- Да, хороший хозяин, померил бы сначала! – Сергей снял с рукава сонную пчелу и прижал её к щеке Егора. Егор вскрикнул.
- Дурак что ли? – Он сжал кулаки и грозно двинулся на гостя.
- Теперь и ты понял, что такое пчёлы, - Сергей отбежал на безопасное расстояние.
- Дебил, - уже мирно сказал Егор, вытаскивая из щеки пчелиное жало. Сергей потрогал глаз, пощупал лоб, затем щёку и начал хохотать. Егор рассмеялся, глядя на его.
– Чёрт! Надо же так!
- Да, чуток не рассчитали.
- И что теперь?
- А хрен его знает. Надо к пчеловоду идти, у которого я пороек брал.
- Может, дихлофосом их? – предложил Сергей.
- Вот своих заведёшь – и дихлофось. А мне пчёл сохранить надо. Знаешь, сколько я мёда накачал?!
Сергей поправил шапку и вслед за хозяином вышел на улицу. Он зачерпнул в пригоршню снега, слепил комок, приложил его к брови. Сразу стало немного легче.

2.

Сосед-пчеловод – дядя Миша – выспросил все детали ЧП, а потом начал безудержно смеяться.
- Хорош ржать! – возмущался Егор. – Не вижу ничего смешного! – Сергей всё это время вовсе стоял в стороне, чтобы не показывать старику опухшей физиономии.
- Всё, всё! – говорил сквозь слёзы дядя Миша. – Только один вопрос. Слушай, так ты реально в подвал их хотел убрать?
- Да. Ты же сам мне сказал!
- Ой, не могу! – дядя Миша залился смехом пуще прежнего. – Держите меня семеро!
- Дядя Миша, я тебе сейчас по морде дам, - обиделся Егор. – Сам научил, а теперь ещё и издевается. Может, ты специально эту диверсию продумал?! – дядя Миша сел на приступки и закрыл лицо руками, хохоча и вытирая слёзы, выступившие от смеха. -Сраный Троцкий! Щас я тебя проучу.
- Всё, всё! – дядя Миша примирительно вытянул вперёд руки. – У тебя дымарь-то сохранился?
- Сохранился.
- Надо их сейчас в одно место согнать, а потом на совок и в улей. Только ты это… сначала окна покрывалами закрой. Надо им ночь устроить.
- А ты опять не шутишь?
- Да, что я, белены объелся?
- Одевайся! Вместе пошли, - дядь Миша вздохнул, исчез за дверями, потом через пять минут появился в фуфайке с пчеловодческой сеткой и дымарём. Дойдя до Сергея, который мялся посередине тропинки, он пожал ему руку, но говорить о его внешнем виде не стал. Не пчеловод что ли? И с самим всякое бывало.
Проникнув в дом, мужчины первым делом вынесли оттуда съестное, электроплитку и недоделанные пельмени. Женщины и дети сидели в бане. Стало ясно, что до полной победы над противником семейство будет ютится там. Пчёлы всё ещё зверствовали. В тепле они проснулись и сновали из комнаты в комнату в поисках пыльцы. На то, чтобы их собрать, мужчинам потребовалось около трёх часов. Всех-не всех, но большую часть поройка собрали и вернули под крышу улья. К счастью, Егор вовремя закрыл её, и матка не успела вылететь и вывести за собой остальных.
- Ну, что дальше, дядь Миш? – Егор присел на табурет и смотрел на одинокую пчелу, застывшую на покрывале.
- Дальше убирать их надо. Хочешь, ко мне в омшаник отнесём?
- Не, а весной снова их волочить? Тяжело же. А, может, в подвал?
- Можно и в подвал. Только как же туда убрать? Вы же уже пытались.
- Осторожно.
В этот раз в подвале сидел Сергей. Егор аккуратно поворачивал улей, и ящик всё-таки убрался, не задев краёв окошка. Пчелиную революцию подавили три покусанных диктатора. Дядя Миша ушёл, Сергей и Егор посмотрели по сторонам – требовалась изрядная уборка. Выпуская дым, которым собирали пчёл, открыли двери, и в избе стало не больше трёх градусов тепла.
- Мужики! Вы всё? – заглянула в избу Людмила. – Есть пошли. Уже три раза всё остыло.
- И то, правда, - отозвался Егор. – Жрать хочетсяяя!
Мужчины встали и вышли.

3.

В бане было тепло и пахло едой и вениками. В нескольких половицах зияли дыры, прогрызенные крысами. На пологе расстелили белый мешок из-под сахара и устроили целую поляну: соленья, пироги и пельмени. Три скамейки расставили по бане так, чтобы каждый мог подойти к яствам. Дети уже наелись и играли на полу.
- Марин, а дай бутылочку. Ты же прятала. Знаю, где-то в бане лежит, - Егор жалобно посмотрел на жену. Она встала, достала из-за печи бутылку самогона и подала мужу.
- Смотри, только в честь праздника.
Самогон налили в литровый ковш, которым Марина обычно черпала кипяток.
- Ну, за успешный исход дела! – сказал Егор, отхлебнул и передал свою чашу Сергею. Сергей зачем-то левой рукой перекрестил самогон, отхлебнул и передал Людмиле.
-Закусывай, закусывай! – торопила Марина. Все дружно навалились на еду, повеселели, глаза стали добрые и посоловевшие. Через пять минут в бане зазвучал «Интернационал».
- Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов! - пел Егор. К его баритону подключился бас Сергея.
- Кипит наш разум возмущённый
И в смертный бой вести готов.
Дальше уже и женщины не стерпели и продолжали вместе с мужьями:
- Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем! – дружно пели собравшиеся.
-Вот, Егор, хорошо вам, - прервался Сергей, - сидите в деревне не видите, что в стране творится. Вот это вот – «кто был никем, тот станет всем» – задолбался смотреть! Всякий третий безмозглый урод, двоечник, новым русским становится, «Жигуль» покупает.
- А тебе-то что, Серёг, завидно? – откусывая огурец, подзадорил гостя Расторгуев. Сергей отхлебнул из ковша, занюхал рукавом и сквозь слёзы продолжил.
- Я, Егор, честный работяга. Ты знаешь. Двадцать лет на одном заводе, пока его эти суки не распродали. Мне за державу обидно, Родину дербанят! – женщины переглянулись и, точно по команде, затянули:
- С чего начинается Родина?
С картинки в твоём букваре.
С хороших и верных товарищей,
Живущих в соседнем дворе…, - мужчины тоже подключились и старательно подвывали. Не всегда к месту, но всегда старательно. На колени залезли дети и тоже запели. Каждый из этого кружка чувствовал себя подпольщиком, надеясь, что однажды коммунизм победит и всё, что с ними происходило, приобретёт особый смысл. Под потолком качалась паутина. В печке трещали дрова. Из тёмных углов выглядывали длинноногие поганки, которым в бане было и тепло, и влажно.

декабрь 2017 г.
Наталья Мозилова


Почти со скоростью света

1.
- Опять митингуют, - подумал Андрей, посмотрев на людей с плакатами: «Не позволим разрушить Вселенную!», «Вы не учёные – вы террористы!», «Бог против экспериментов». Он поднял воротник, протиснулся через толпу скандирующих домохозяек и щуплых студентов к проходной, показал свой пропуск полицейскому. Коп почтительно кивнул, отодвинул железную рамку и пропустил его к воротам. – И что им не сидится дома? Скучно? - продолжал свою мысль Андрей, приложив пропуск к сканеру. – Все проблемы в твоей жизни решены. Вот, даже не представляю наших пенсионеров, которые бы вышли и стали бастовать против испытаний в Курчатовском институте или строительства какого-нибудь космодрома… – Сканер пискнул, турникет открылся, Андрей пошёл по плитке к зданию института. Моросил дождь. Статуя танцующего Шивы во внутреннем дворике потемнела, с рук свисали капли. – Быстрей бы уже начать испытания. Надоело согласовывать. В России не стали бы обращать внимания на этих … активистов. Физику не учат, мозги промыты религией и кока-колой.
Стеклянные двери открылись. В фойе Андрея встретил родной запах химических веществ, озона и очистителя для окон. Он улыбнулся девушке на рецепшне и быстро прошёл к лифту. Собрание, которое запланировали на 11.00, должно было утвердить сроки испытаний. Свой доклад Андрей знал на зубок, но мысленно прогонял его снова и снова.
В актовом зале впервые за несколько месяцев собрались все учёные ЦЕРНа. Директор Альберт Шток сидел сосредоточен, по его лицу нельзя было понять, доволен ли он. Шток поочерёдно заслушивал докладчиков, сухо говорил «спасибо» и вызывал следующего. Андрею включили презентацию. Он ловко менял одну формулу другой, жонглировал терминами и историческими параллелями. Когда он закончил, Альберт оторвал лицо от блокнота, в котором всё время выступления что-то записывал и впервые заговорил.
- Новиков, а вам известно, что митингующие жители Швейцарии говорят, будто бы мы откроем врата в бездну?
- Я ежедневно прохожу на работу мимо этих людей и слышу, что они кричат.
- Вот вы сейчас полчаса рассказывали мне и коллегам, почему этого не произойдёт. Но вы оставили около половины процента на подобное происшествие. Пол процента из ста! Вы понимаете, что это очень высокая вероятность и очень высокий риск?!
- Уважаемый профессор, я занимаюсь чисто теоретической деятельностью, то, что обобщенно можно назвать причинной структурой пространства-времени – это классическая Теория Относительности. Как вы знаете, в классической нерелятивистской теории можно придумать достаточно убедительные доказательства того, что путешествий во времени быть не может. Гёдель считал иначе, но для этого потребовалось бы нарушить глобальную гиперболичность.
- Но ведь это невозможно. И мы эту вероятность с вами откинули ещё в прошлый раз.
- И я считаю, что это практически невозможно, если, конечно, Эйнштейн был прав, и частицы не превысят скорости света.
- Эндрю, вы морочите мне голову. Вы сами знаете, что в таком случае мы перестанем контролировать процесс.
- Профессор, будьте покойны в одном: даже, если кротовые норы возникнут, их размер не превысит 30 сантиметров и просуществуют не более минуты. Хоккинг уверен, что в земных условиях нет такой мощности, которая бы сумела воссоздать космические.
- Окей. – Шток помолчал, покрутив карандаш в руке. – ещё один вопрос, Новиков. Возможно ли, что за эту минуты кто-то из этого мира или из ТЕХ МИРОВ попадёт в наш?
- Я не смог просчитать такую вероятность. Мы ничего о параллельных реальностях не знаем, кроме того, что они, вероятно есть. По каким физическим законам они живут, есть ли там белковые формы жизни или их основа кремний. И, в общем…, - Шток встал, заложил руки за спину и стал ходить вдоль стены. В зале послышался ропот. С места встал Робертсон.
- Слушайте, профессор, но это же бред. Никаких кротовых нор, чёрных дыр и прочего дерьма не возникнет и возникнуть не может. Мы всё просчитали ещё в прошлый раз. Меньше, чем полпроцента – это почти никогда-никогда. Давайте делать дело.
Шток вопросительно посмотрел на Андрея. Тот стоял растерянный и ловил взглядом каждый жест директора.
- А вы что скажете, Новиков?
- Надо продолжать испытания. Проблемы решим по мере их поступления. Но я уверен, что их не будет. – Шток довольно улыбнулся.
- Вот и отлично, дорогой мой. Садитесь. – Андрей поднялся на своё место, директор центра остановился на середине зала. – Коллеги! Товарищи! Братья! Мы долго шли к этому дню, и вот я торжественно вам сообщаю – завтра мы запускаем новый линейный ускоритель Linac 4, а 15-го мая мы проверим, насколько смогут ускориться ионы водорода. Этот день навсегда останется в учебниках истории, - учёные встали и начали аплодировать Штоку. Директор сиял в тридцать два зуба. Через минуту он, как дирижёр, сделал жест рукой и физики сели. – Что делать, вы всё прекрасно знаете. Не пугайтесь того, что напишут в газетах. Фрики от науки любят сочинять свои «звёздные войны». Мы с Эриком Свинге тоже в рамках пиара ЦЕРНа выпустим весьма экзотический пресс-релиз. Такое время, что делать? – Шток на мгновение замолчал, затем отошёл в сторону. – А сейчас, коллеги, я приглашаю дать свою напутственную речь человека, без которого строительство коллайдера так и осталось бы мечтой. Питер, прошу. Питер Хиггс!
Андрей, откинувшись на скамье, давно не слушал Штока. Он аплодировал, а в голове вновь и вновь прогонял загадку Эйнштейна, с помощью которой тот отбирал ассистентов. «На улице стоят пять домов. Англичанин живёт в красном доме. У испанца есть собака. В зелёном доме пьют кофе. Украинец пьёт чай. Зелёный дом стоит сразу справа от белого дома. Тот, кто курит Old Gold, разводит улиток. В жёлтом доме курят Kool. В центральном доме пьют молоко. Норвежец живёт в первом доме. Сосед того, кто курит Chesterfield, держит лису. В доме по соседству с тем, в котором держат лошадь, курят Kool. Тот, кто курит Lucky Strike, пьёт апельсиновый сок. Японец курит Parliament. Норвежец живёт рядом с синим домом. Кто пьёт воду? Кто держит зебру?». Когда-то для её решения ему потребовались 10 минут и листок бумаги. Сейчас он думал не над ответом, а над тем, откуда этот человек взял зебру? Вероятность появления этой полосатой лошадки в этом поселении меньше одного процента. А какой была вероятность появления самого Новикова в самом крутом научном центре планеты?
2.
Около полуночи Андрей созвонился по скайпу с родителями. Разговор не клеился. Он был рассеян. Мать нервничала, решив, что ему глубоко наплевать, что у них происходит. Наука её интересовала мало. Всю свою жизнь она считала, что вырастила редкого бездельника. В третий раз услышав от него вопрос: «А как там тёть Валя?», - она пожелала ему спокойной ночи и вышла из сети. Ещё бы: сначала она сама пять минут рассказывала про хромую сестру, потом дважды по его просьбе и теперь вот снова. Андрей извинился уже серому монитору. До трёх он просидел за кухонным столом со стаканом виски и фото жены и сына. Он не вздыхал и не плакал. Он даже не вспоминал. Гладил взглядом локоны и лицо Тамары, выискивал общие с собой черты у Сашки, смотрел на пылинки на стекле, но не разрешал себе их стереть. Точно пыль, копоть, патина, мох и прочие проявления времени способны затягивать раны на сердце. Когда по улице пронеслась пожарная машина с сиреной, Андрей очнулся и встал. На востоке светлело небо. Перестали петь соловьи. Спать не хотелось. День предстоял ответственный. Уже неделю частицы ускоряли в новом инжекторе, и сегодня по прогнозам они должны были превысить изначальную скорость в три раза. Он вызвал такси и через 20 минут ехал в институт. Таксист-турок заговорил на смеси французского и английского языков.
- Вы из института?
- Да.
- Передайте руководству, недоброе дело они затеяли. Вчера на кладбище на французской стороне провалились могилы, а к моей тёще пришёл покойный муж. И я бы решил, что старуха сошла с ума, да, только после себя он оставил пиджак, в котором его похоронили. Обещал, что придёт сегодня, - Андрей кивнул.
- Я передам. Только отчего же вы решили, что эти события взаимосвязаны?
- По телевизору говорили. Ваши учёные там открывают эти, как их... Врата в Бездну. Да, и про скульптуру много всякого говорят…
- Слышал, слышал про скульптуру. А вы не думаете, что всё это мракобесие и глупость? Если бы учёные слушали таких, как вы, то Гагарин не полетел бы в космос, а Луи Пастер не изобрёл пенициллин.
- Это демагогия, месье. Давайте до неё не опускаться. Я видел пиджак своего тестя. Тот самый, в котором его засыпали. И мне не до шуток.
Андрей расплатился, молча вышел, запахнул пальто и трусцой добежал до ворот. Рассвело. Во дворе он притормозил перед скульптурой Шивы. Кто-то за ночь облил её чёрной краской. «Да, миром правят суеверия. Дай этим дельцам волю – они и коллайдер распилят,» - невесело подумал Новиков и вошёл в институт. Вопреки ожиданиям, в здании кипела жизнь. Двое парней из секции Атлант спорили у аквариума о тёмной антиматерии. В диванчике для туристов Полина Голдберг пила кофе и смеялась над явно несмешной шуткой своего нового любовника Раймонда Лицке. Оба они работали в отделе снабжения института. А пресс-секретарь ЦЕРНа Эрик Свинге дремал в кресле, прижав к себе ноутбук с утренними письмами счастья. Андрей нехотя поздоровался с коллегами и уже через десять минут оказался в пункте управления коллайдером. Джим Хуанес смотрел на монитор, на котором мелькали условные частицы, набирая под землёй недетские скорости.
- Можно? – Андрей кивнул на свободное кресло.
- Валяй, – не отвлекаясь от компьютера ответил Джим.
- Всё, как прогнозировали?
- Почти. Почему-то на этот раз тяжёлых частиц образовалось в двадцать раз больше. Скачок произошёл в последние сутки. Шток в курсе, но пока велит продолжать ускорение. Говорит, что эксперимент можно остановить в любой момент, а пока с Хиггсом и Лапалем заперлись наверху. Считают. Что считают, сколько можно считать - хрен знает.
- В дваааааадцать раз… Дай листок! – Джим оторвался от монитора, открыл ящик стола, в котором лежала пачка бумаги для печати, и кивнул Андрею.
- Ручку?
- С собой. – Андрей вынул из кармана химический карандаш, не обращая внимания на мигающие огоньки и дальнейшие слова Джима, стал писать. Раздался телефонный звонок. Джим вздрогнул и снял трубку. После короткого разговора он пожал плечами.
- Просит включить на максимум, - Андрей в недоумении бросил взгляд на пульт управления. Это значило, увеличить скорость на 2/3.
- Они там что, с ума посходили?! – Андрей с листком выскочил из кабинета. В дверях он столкнулся с напарником Джима – Антоном Гусевым. От неожиданности тот выронил пакет с круасанами и едва не опрокинул кофе.
3.
Андрей вбежал в приёмную. На месте секретарши сидел робот Рудик. Он дежурил по ночам, если Шток ночевал на работе. Во всём ЦЕРНе самый примитивный набор задач стоял перед Лилиан, поэтому её не слишком интеллектуальный труд выполнял этот андрогин. Среди учёных ходили сплетни, что мешает заменить Лилиан. Но Штока в этих стенах почитали за святого и в грязные сплетни старались не верить. Рудик попросил Андрея остановиться, чтобы он успел его просканировать и доложить шефу, но Новиков так спешил, что начал дёргать ручки, стучать в дверь и кричать что-то о срочности дела. Он дёргал дверь на себя, но, как оказалось, она открывалась внутрь. Шток и Лапаль выскочили с изумлёнными глазами. За спиной Андрея уже стояла охрана.
- Что случилось, Новиков!? – испуганно спросил директор.
- Нельзя. Нельзя ускоряться! Вероятность кротовых нор увеличилась и сейчас превышает 25 процентов! Это может плохо кончиться! - Шток кивнул рослым охранникам, что всё в норме, и затолкал Андрея в кабинет.
- Что вы орёте? Вы в своём уме?! - Андрей в недоумении посмотрел на директора. На магнитной доске за его спиной висели формулы с расчётами и рисунки.
- Я пока не понимаю, почему растёт количество антивещества, но это повышает риск появления так называемых порталов в другие измерения, - уже тише, но также взволнованно не отступался Новиков. Питер сидел в кресле спиной ко входу и смотрел в окно. Лапаль на краю дивана и с улыбкой рассматривал Андрея.
- На салфеточке считали, Эндрю? Или в приложении телефона? Мы которые сутки этим занимаемся. Ничего не будет. Мы должны проверить предел возможностей коллайдера. Вот вам не интересно? Такого же никогда раньше не было и, возможно, больше не будет.
- Наше любопытство может стоить слишком дорого для человечества. Вы то собак спускаете из-за половины процента, то теперь двадцати пяти вам мало.
- Я не понимаю, о чём вы. Говорите на английском, - Андрей не заметил, как перешёл на русский.
- Говорю, на французской стороне мертвецы с кладбища стали приходить домой. Народ перепуган. Просили поосторожней. Я думал, что таксист не в себе, а это мы – не в себе. – Андрей направился к выходу. – Ладно, как хотите…, - Он открыл дверь, и уткнулся в охранников. Оказывается, их незаметно вызвал Шток. Крепколобые парни взяли его под руки и просили не шуметь.
4.
Андрей сидел в своём кабинете. Дверь заперли снаружи. Интернет и телефон отключили, мобильник забрали. От расстройства и растерянности до обеда он проспал, как он говорил: «мордой в клавиатуру». Ближе к двум Андрей охватило беспокойство. Он не знал абсолютно ничего, что происходит в лабораториях и вокруг неё. Третий этаж не так высоко, но мало спуститься, надо ещё как-то выйти за ворота. Да, и что будет с его карьерой, если он сейчас устроит бунт? ЦЕРН – это предел мечтаний современного физика. Андрей подошёл к окну, одёрнул жалюзи и оцепенел. В небе над западной частью коллайдера появилась воронка из облаков. Они перекрутились между собой и были похожи на осье гнездо. Вдоль трассы стояли машины. Люди фотографировали небо и бурно жестикулировали.
- Что за дьявол?! – Андрей посмотрел вниз и тут же отказался от побега через окно. Он открыл шкаф, в поисках отвёртки нужного диаметра. Тут Новикова осенило, и он вспомнил про запасной ключ, который год назад делал специально для стажёрки. Андрей выбрался из кабинета, осмотрелся по сторонам, закрыл дверь и скорым шагом вышел из центра. К счастью, пропуск не заблокировали, он выбежал за ворота. Он не знал, что сделает, но его тянуло туда – ближе к воронке. Машина съёмочной группы стояла на обочине, девушка в красном костюме на фоне ЦЕРНа писала стендап. Вдали виднелась машина военных. Андрей поймал серый «Форд», и сунув пожилой француженке купюру в 100 евро, просил довезти его максимально близко к воронке. Женщина что-то по-своему ворковала и материлась. Видимо, русские учёные научили. В другой момент это было бы смешно, но не сейчас. Машина остановилась на краю поля, над которым зависла странная конструкция из облаков. Офицер внутренних войск преградил Новикову дорогу. Андрей вынул из кармана бейдж центра. Мужчина пробежался глазами по документу и спросил, указывая головой вверх.
- Что-то серьёзное?
- Я пока не знаю. Но на вашем бы месте я оцепление поставил шире и…, - Андрей помолчал, - объявил эвакуацию.
5.
Новиков сидел на земле, расстелив модное пальто на весенней зелени. Он видел, как из ЦЕРНа по дороге мчалась машина с учёными. Как военные разгоняют людей и сами всё дальше отъезжают от воронки, как небо светлеет, а облака внутри облачного конуса становятся лиловыми. Андрей чувствовал себя зрителем удивительного спектакля. Бутербродов в его буфете не продавали, но в кармане лежал леденец. Он развернул его, положил сладость в рот, а фантик пустил по ветру. Вопреки ожиданию, бумажка пролетела два метра и исчезла, точно её поглотила вода. Андрей встал, попятился. Осмотрелся по сторонам. Он подобрал камень и кинул его в то место, где исчез фантик. Портал, вероятно, сместился чуть правее, и камень пролетел около 5 метров прежде, чем исчез. Наконец, учёные подъехали к краю поля. Андрей сложил руки в форме креста и крикнул: «Не ходите! Опасно! Здесь портал!» Шток остановился на кромке поля и закурил. Воронка медленно приближалась к Новикову. Директора ЦЕРНа и русского физика отделяли около 700 метров. Штоку принесли громкоговоритель.
- Эндрю, мы выключили ускоритель. Через полчаса воронка схлопнется. Уходите оттуда.
Андрей засмеялся.
- Тут вокруг порталы. Я внутри воронки, если хотите знать. И я не знаю, как эту хрень обойти! Я не понимаю, почему она больше 30 сантиметров! – Шток опустил громкоговоритель, приложил ко лбу ладонь и стал смотреть вверх. Он – отличный физик. Он гениальный учёный. Но он не знал, почему антиматерия себя так повела. По полю, не приближаясь к воронке ближе, чем на 500 метров ходили лаборанты и ловили античастицы. Андрей закрыл глаза. Он считал биение сердца, но оно было спокойно и верно выдавало свои 65 ударов в минуту.
Короткая вспышка света пронзила всё существо. Больно не было. Немного ныли мышцы, точно их вытянули, а затем отпустили, глаза с непривычки зарезало от света.
- Мужчина! Не смейте умирать! Слышите меня? – Андрей открыл глаза. Над ним, склонилась Тамара. Короткая чёлка выбилась из-под берета, под глазами растеклась тушь, по щеке бежала слеза. – Володя, он очнулся! Из-за её спины появился крупный мужчина.
- Видишь, дорогая, всё будет хорошо. Как вы себя чувствуете? - Новиков широко улыбался, но, не желая показаться окончательным дураком, попросил пить. – Павлик, дай минералку! – к Андрею подбежал мальчик лет 10 – копия его покойного Сашки.
«Хотя бы здесь они живы», - подумал Новиков. Он лежал на обочине дороги возле искорёженной машины. Точно так же 5 лет назад лежали его мёртвые жена и сын.
ноябрь 2017 г.
Наталья Мозилова

О вечном

Между мной и Вселенной значительно больше общего:
моя кровь протекает по венам с космическим шумом.
Я стремлюсь отделиться от теста, стать где-то над обществом,
но природа, как мать-кенгуриха - за шкирку и в сумку.

Белый кафель палаты, кровать, как тарелка под овощи -
ты лежишь, ожидая ножа или вздыбленной вилки.
Я давно атеист, оттого сверхъестественной помощи
быть не может, как истины в винной рифлёной бутылке.

Высоко-высоко звёздный край небосклона полощется.
Я не вижу, но знаю. И это сильнее молитвы.
Пусть со мной в эту ночь только гибкая телом бессонница.
Я ребёнок Вселенной, она признаёт материнство.

Так немного успев, я надеюсь прийти к знаменателю
между страстью и пользой хотя бы посмертно единым.
Очень хочется верить, что в сердце моём от создателя,
тераваттные звёзды, а вовсе не чёрные дыры.

20.XI.2016 г.
Наталья Мозилова

Прощание


Закрой окно: насыпало сугроб.
На орхидеи подышала смерть.
Мы жили потому с тобой взахлёб,
что каждый день опустошал, как смерч.

Свет зарева вычерпывает ночь:
горит Калинов мост, возврата нет.
Дай прикурить, как будто всё равно.
Как будто на любовь иммунитет.

Как будто ни тебя, и ни меня,
не обжигает искрами с моста.
Как будто можно запросто отнять
от ручейка целебного уста.

Обнимемся. Покурим. Помолчим.
Возврата нет, возврата нет назад.
А завтра всё с листа, что как бы чист,
но оба виновато прячем взгляд...

6.XI.2016 г.
Наталья Мозилова

конец лета

Архаично-синее небо
из глубин вселенной течёт.
Тёплый ветер качает стебли
пряной таволги над ручьём.
Август красит листву и травы
в тот особый осенний цвет,
что бывает у переправы
между Летой и цветом лет.
Вдалеке промычало стадо,
прожужжал беспокойный шмель.
Много хочешь, да, мало надо:
полюбить этот мир суметь.
С грязью осени, пылью лета,
мелкой крошкой пурги зимой...
С человеком, что бродит где-то,
и никак не придёт домой
греть ладони, трудится в поле,
поправлять по весне забор.
Без него ты, как будто голый,
всё зовёшь не своей судьбой.
Без него ни к чему богатства,
сундуки самых сладких снов.
Ждёшь его дорогое: "здравствуй!",
будто вольную крепостной.
На рябине нагнулись ветви,
кисти рдеют, маня дроздов.
Колокольня разбитой церкви,
точно баба с водой идёт.
Август дарит вино закатов,
поит воздухом терпких пижм.
Всё случится, когда не надо.
Не откладывай эту жизнь.

23.VIII.2016 г.
Наталья Мозилова

выбор?

Беспредел. Бесконечная фабрика лжи.
Кандидаты-шестёрки, кандидаты-фантомы.
Здесь, за МКАДом, известен лишь денег режим,
на дворе девяностые месят потомков.

Больше лги! Только так доживёшь пятый срок.
Люди любят ушами. Податливей бабы.
Льёт елей из ведра на безмолвных "едро",
и заслуги партийцев меняют масштабы.

Мне не жалко людей, их невежества грех.
Мы достойны той власти, что выбрана нами.
Только что значит выбор сегодня и впредь,
если он ограничен до телепрограммы?

Мы боимся нечаянно всё поменять.
Перемены в России приносят несчастье.
Что не выбор - то крах, перестройка, резня
и плевок по парламенту танковой пастью.

Кто-то может сказать: пусть идёт, как идёт -
лишь бы власть наверху не мешала народу.
Может быть все проблемы, что этот народ,
только взявшись ружья, добивался свободы?

11.VIII.2016 г.
Наталья Мозилова

Без ума (роман). Часть V. Это было под Вязьмой

1.
«У каждого из нас случается такая хрень, после которой мы не можем остаться прежними. Вот и я за один день стал другим.
Был 85-й год. Я застрял на Московском вокзале в Ленинграде. На свой поезд опоздал, а ждать нового предстояло целую ночь. Кашляли и смеялись пассажиры, пьяные матросы опускали шуточки в адрес проходивших мимо женщин, воздух пах беляшами, разгорячёнными рельсами и бомжами. Последние потрошили на ступенях лестницы хабарики и делали самокрутки.
Спать не хотелось. Накануне я избродил пол Ленинграда, пытаясь прогнать из головы образ моей Светки. Не знаю, с чего я решил, что она меня ждёт. Виновата случайно ли ею обронённая в письме фраза: «если бы всё переиграть», моё ли тотальное одиночество повело меня, но я уцепился за эти слова и приехал. Нашёл, как пьяный, улицы нашего детства. Нашу черёмуху с зелёным ото мха стволом, тёмную аллею лип, уводящую к набережной. Позвонил в дверь. Не открывают. Сердце ухает, вот-вот выскочит. Шаги. Нет. Это всё ещё моё сердце. Снова нажал на звонок. Светка открыла. Уставшая, неубранная. Даже не запомнил, во что одета, только лицо это тонкое с крутыми изгибами бровей. Она вскрикнула от неожиданности и закрыла передо мной дверь. Потом вышла, наспех надевая пальто. Крадучись повела меня во двор, за дома, к каким-то тёмным сарайкам и плакала, плакала.
- Как ты посмел приехать? Зачем? – шептала она. А я шёл растерянный. Мне было стыдно, что она так сейчас страдает из-за меня.
- Света, - но она меня не слушала.
- Ты всегда думал только о себе! Захотел - уехал, захотел – приехал. Ты думаешь, что я смогу уйти сейчас от мужа и детей?!
- Детей ты можешь взять с собой, - промямлил я.
- О, спасибо за такую милость! Ты хоть понимаешь, что согласись я, через неделю тебе надоем, ты меня сам через месяц к мужу вернёшь? Я тебя знаю, - я молчал. Она, действительно, меня знала. В тот раз, когда я появился и сорвал её свадьбу, эйфория длилась чуть больше месяца. Потом я сказал «извини» и, как последний подлец, сбежал в Москву.
Но тут случилось что-то невероятное. У меня сорвало крышу. Я начал её настойчиво целовать, сжимая её всё ещё любимое тело крепче и крепче. Точно хотел проверить – мне ли она принадлежит? Она сначала царапалась, кусала мне губы, потом покорилась и стихла. Там же, прижав вздрагивающее тело к забору, я овладел ей. Резко, по-животному. Точно брал реванш за непрожитые вместе годы. Потом она оправила одежду, закурила. Худые пальцы её дрожали, стряхивая пепел, но она молчала.
- Поедем со мной. Поедем, - Светка одним ртом улыбнулась, подняв лицо к небу, в котором отражался ноябрьский город Петра.
- Вот и всё. «Нет повести печальнее на свете…». Знаешь, не пиши мне больше, - задумчиво сказала и тронулась вперёд.
- Нет. Не уходи! – я упал ей в ноги, я целовал подол, я обнимал колени, как поверженный гладиатор. А она выдыхала синий дым второй сигареты, только-что ласкавший её лёгкие. Потом она переступила через меня и пошла в сторону дома.
- Не пиши мне больше. Не смей, - сказала находу, потом остановилась в пяти шагах и добавила. – Знаешь, самое смешное, что я любила только тебя. А ещё хуже – продолжаю любить.
Я лежал в куче грязной листвы, уткнувшись лицом в колени. Пальто было всё перепачкано, на ладони налипло глины и земли.
Когда чувства реальности стали возвращаться ко мне вместе с промёрзшими руками и коленями, встал и запрокинул голову вверх. На лицо мне ложились первые хлопья снега. Первые гости моей новой жизни без иллюзий.
События того вечера и прокучивал я в голове. То пытался забыть. То искал в них поворотные моменты, точки невозврата, когда стоило ставить запятую. То смотрел табло отправлений поездов и понимал: всё это уже было.
- Разрешите? – я вздрогнул. Передо мной стоял дед лет семидесяти. Меня поразило странное сочетание: доброе домашнее лицо с пушистой бородой, какие нАшивали в царской России, и острый, цепкий, холодный взгляд из-под очков.
- Пожалуйста.
Мы сидели, рассматривая других ожидающих. Времени было часов 11 вечера. Одни читали, другие пили. Провожающие обнимались с уезжающими. Продавщицы ларьков расходились по домам. Иногда появлялся милиционер и лениво обходил зал ожидания. Он пытливо вглядывался в каждого, точно вычислял нарушителя.
У одного из выходов, в кресле угнездилась маленькая престарелая нищенка. Её мутные глаза смотрели в одну точку – на отколотую плитку пола. Кривыми пальцами женщина перебирала жемчужные бусы и что-то бормотала себе под нос.
- Бедная. «Не дай мне Бог сойти с ума…». Знаете такое? – спросил дед.
- «…уж лучше посох и тюрьма», - продолжил я. - Знаю. Хотя, в её случае сошлись две беды: и посох, и безумие. – Бродяжка тем временем достала из сумки механизм заводной игрушки. Верха на игрушке не осталось, но коробочка, на которой стоял какой-то сказочный персонаж, вращался и гипнотизировал женщину.
- Наверное, она не пережила какого-то несчастья.
- Да, уж точно, - согласился дед. – Женщины народ крепкий, но иногда и они умом трогаются.
Я помолчал, рассматривая своего соседа по залу ожидания. Потом отошёл покурить, попросив деда присмотреть за сумкой. Тот кивнул и погрузился в чтение вчерашней газеты, оставленной на кресле предыдущим ожидающим.
Когда я вернулся, деда не было. В первое мгновение паника охватила меня, но тут я перевёл взгляд и увидел старика рядом с нищенкой. Он всучил ей свои бутерброды и доказывал что-то. В руках он держал свою дорожную сумку и мой чемодан.
Не добившись своего, дед махнул рукой и вернулся на место.
- Вы уже пришли? Простите, не мог усидеть. К ней алкаш пристал, встал заступиться. Потом вот бутерброды.
- О чём вы спорили?
- Просил её в ночлежку пойти. Тут недалеко. Нехорошо на вокзале спать.
- Вы о всех нищих так печётесь?
- Нет. Только о блаженных. Она же Божий человек. Ангелом отмеченная, - я посмотрел на него с недоверием. - Я доктор. Психиатр. Мне интересны патологии человеческой души, - сдался дед.
- И давно у вас интерес к патологиям?
- Давно. С войны ещё.
- У меня на войне дед погиб.
- Так получилось, что у всех кто-то погиб, - вздохнул старик. – Эта война - очень личная.
- У вас близкие погибли на войне, что вас во врачи потянуло? Свихнулся кто-то из них?
- Нет, посторонний человек, но как родной, – старик снова вздохнул и отпил минералки. – А вы историй хотите? Вижу, не настроены сегодня спать? – я кивнул.
- До моего поезда ещё пять часов. Так что одну историю точно осилю.
- До моего три. Но думаю, я уложусь, - старик расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, протёр очки, приладил их на место и начал рассказывать.
- Я сам из-под Вязьмы. Смоленская область. На начало войны мне было пятнадцать лет. Ни то – ни сё. На фронт - не брали, на заводе работать – все их срочно эвакуировали, школа после недели учёбы закрылась. Мать, чуя неладное, хотела бежать вглубь страны. Однако война оказалась проворнее нас, седьмого октября ранним осенним утром в город вошли немцы. Это была настоящая трагедия. Люди копали рвы, строили аэродромы, готовили землянки – но все усилия оказались напрасными. Под Вязьмой в считанные дни окружили шесть наших армий. Почти все они состояли из одних красноармейцев. Почему так произошло, никто уже точно не скажет. Свидетелей всё меньше, документы засекречены. Остаётся факт - командиры сидели в Вязьме, чего-то ждали. Был Волховский котёл, был Сталинградский, а был Вяземский. Самый страшный из них. Только говорить про него стыдно, ведь потеряли мы в три раза больше, чем фашисты под Сталинградом. Четыреста тысяч бойцов, погибших в лесах и болотах, кремлёвские начальнички предали забвению. Эта же участь постигла и шестьсот тысяч человек, взятых в плен. Хорошо, если после концлагеря их не сажали в какой-нибудь наш ГУЛАГ. Из окружения прорвалась только восемьдесят пять тысяч бойцов. Эх! Да, что там. Страшные времена были. Смутные. Ходят разговоры, что не обошлось без предательства.
- Это как так? Первый раз и про котёл слышу, и про предательство.
- Да вы, вообще, похоже, не об этом живёте, - улыбнулся дед. – Вот посудите логически: с запада на Москву идут два шоссе – Минское и Варшавское. Вместо этого ставка располагает все военные силы в лесу и болотах. Немцы что, дураки по лесу идти?! А вот, если им почву заранее подготовили, людей специально в эту задницу засунули, то захлопнуть капкан не составило труда. Ву-аля, и дорога на Москву открыта. Командиры, которые не доехали до частей, осознав масштаб трагедии, застрелились. Возле станции Семлёво я и сам видел тела пяти офицеров.
- Почему вы решили, что это офицеры?
- Да, лица их были изуродованы выстрелами, но оставались брюки. Тёмно-синие носили только офицеры, командный состав армии. Во вражеское окружение попало тридцать семь дивизий, девять танковых бригад, тридцать один артиллерийский полк. За короткий срок мой красивый старинный город превратился в руины. Немцы не церемонились с местными жителями и культурными ценностями. Круглые сутки горели дома, рвались снаряды, карательные отряды фашистов зачищали всех подозрительных и неугодных. Народ иллюзий относительно оккупантов не питал, поэтому старался давать отпор. Тут же уходили в партизаны и диверсанты, дрались – как звери! Правда, без толку всё. Ни стратегии, ни тактики. Говорили: победа любой ценой. От пятнадцати тысяч Бауманского ополчения после фашистской операции «Тайфун» осталась тысяча. – Я начинал зевать.
- До отправки поезда вы точно успеете рассказать то, что хотели?
- Потерпите! Вы сами хотели историю. Так вот. В Вязьме открыли 2 концлагеря, я с матерью и сестрой под покровом ночи лесами продрались в глухую деревню, где жила тётка. В городе становилось всё опаснее. Молодёжь стали угонять в Германию. Кого на работы, кого – в госпиталя. Светила фашистской медицины придумали, как решить проблему с дефицитом крови. Доноров клали в специальный бокс при больнице, сбежать из него было нельзя. За два дня – максимум неделю, из человека выкачивали всю кровь.
Первое время я прятался в подвале. Потом, когда в соседней деревне сожгли амбар со всеми её жителями, я психанул и ушёл в лес к партизанам. Благо дело, партизаны заходили в нашу деревню за новостями и хлебом, а уговаривать я умел. Мать держалась мужественно, хотя, понимала, что шансов выжить в лесу немногим больше, чем выжить в деревенском подвале. Я же устал прятаться. Мне хотелось воевать и мстить. Мстить за каждого убитого. За отца, от которого с самого начала войны не получали известий. – Мужчина на минуту замолчал. Я не видел его лица, потому что он отвернулся в сторону. Выспрашивать не стал, просто ждал.
- В 42 году по Смоленщине бродили более двадцати партизанских отрядов. Самые крупные, такие как «Реванш», «25 лет Октября» или «За Родину» для меня были мечтой, попасть туда было непросто. Партизаны боялись провокаций, поэтому брали к себе только проверенных людей. Я хоть и относился к местным, но боец из меня, мягко говоря, не очень. Надо было поднатаскаться. В отряде Степана Фокина насчитывалось всего восемь человек, я девятый. Мы пускали поезда под откос, уничтожали фашистское продовольствие, ломали технику, ловили фрицев небольшими группами и давили. Помню своего первого. Чуть старше меня, лет двадцати, наверное. Было двадцать второе мая – весенняя Никола. Этот красавец разделся до белья, сидит на солнцепёке у пруда. На солнышко щурится, довольный. А мне оружие нужно с патронами. Накинул на него верёвку сзади, и давай душить. Он барахтается, крикнуть не может, до автомата не дотянуться. А я от страха за свою жизнь всё крепче затягиваю петлю на шее. Когда из-под верёвки, наполовину вогнанной в шею, брызнула кровь, парнишка перестал сопротивляться, я разжал руки. Синие испуганные глаза противника застыли, глядя в небо, белые кудри оголили лоб со свежим шрамом. На минуту я подумал: «как я мог убить?! Он такой же, как я». Потом меня окрикнули товарищи, опустошившие склад со съестными припасами, я вздрогнул, схватил автомат и ленту патронов, побежал в укрытие. Через полчаса я грыз булку и ел немецкие консервы. Только руки мне ещё неделю казались недостаточно чистыми.
- Он вам не снился?
- Кто?
- Немец этот, первый ваш.
- Гораздо позднее, когда мирная жизнь началась. Честно говоря, не будь я психиатром, я бы, наверное, после войны спился. А тут у меня всегда в союзниках против кошмаров есть Фрейд, Ницше, Адлер и Франкл. Ставишь диагноз, и уже полдела сделано. Впрочем (посмотрел на часы в зале), времени остаётся до поезда немного, а я ещё не рассказал вам то, ради чего всё это вспомнил. Этим же летом мы нащупывали возможность соединиться с регулярной армией и скинуть фашистов. Правда, пока всем было не до нас – Сталинград. Мы организовывали согласованные партизанские вылазки по всей Смоленской области, отбивали наших пленных, подростков, пытались найти «языков». Один раз у товарища нашего, Мишки, сына десяти лет забрали из дома и посадили в сарай с другими пацанятами, которых собрались направить в свою Дойчланд. Для опытов или каких иных надобностей, но было ясно, что дорога в один конец. Жена со связным срочно сообщила об этом. Решили товарища не бросать, хоть в селе, куда привезли Мишкиного сына, немцев было – что блох на суке. Под покровом ночи прокрались к сараю. Бесшумно вырезали охрану, освободили два десятка детей. А как их выводить? Они же напуганные, шума от них – и их погубишь, и сам пропадёшь. Но решили рискнуть. Мы повели их колонной, замыкая её автоматчиками на случай погони. Пока там чухнулись – мы отошли километра на два в лес, через реку вплавь, и след наш терялся. Утром полицаи пошли по деревням, откуда забрали детей, с огнемётами. Людка, Мишкина жена, как только увидела дым в соседей деревне, схватила детей, каравай и напрямик в лес. Она раньше помогала партизанам, знала все тропы, только сейчас старалась не рисковать: должна была родить со дня на день. А мы два дня по лесу с подростками проходили, запутывая следы. Тех, что постарше отвели в большой отряд товарищей, помладше раздали схоронить бабам деревенским. Вернулись на стоянку, а там Людка рожает. Она перенервничала, не зная, где мы, что делать. Пятилетняя дочь и трёхлетний сын голодные. Откопали припасы, накормили, у Людки роды приняли. Вроде, всё стабилизировалось, а гложет какое-то предчувствие. Поползли на разведку к селу, откуда детей выкрали. А там двести человек пополнение. Овчарки, огнемёты, готовятся к крупной операции. Мы обратно, предупредить по морзянке товарищей. Те говорят, что за ними уже приходили, большие потери, пришлось передислоцироваться. Понимаем, туго дела, тем более, что мы сидим от них недалеко. Вместо отдыха собрали мешки, взяли оружие, Мишкиных детей, почти бегом на болото, в резервную землянку. А до туда – километров двенадцать. Сделали привал, задремали. Слышим погоня: собаки лают, ветки под ногами трещат. Эти сволочи смогли взять след. Мы снова бежать. Добрались до болота, а там сбились со своей тропы, и вместо землянки вышли по броду между топей на островок. На островке спрятаться негде. Тонкие берёзки, низкие ёлки, вокруг голубая болотная вода. Если полетит стрекоза, нас тут же заприметит и разбомбят к чёртовой матери. Все перепуганы. Давно не приходилось так рисковать. А ещё дети Мишкины орут. Если старшим объяснили, что плакать нельзя, что это игра такая, младенцу не объяснишь. Грудь он выплёвывает, орёт как медведь. Мишка злющий, глаза красные. Ему стыдно, что из-за него, хоть и косвенно, в переплёт попали, а сейчас, может, и в руках фашистов окажемся. «Люд! Ну, сделай ты что-нибудь!», сказал от шёпотом, но так жёстко, что Людка вздрогнула, изменилась в лице, и ушла на другую сторону острова. Мы все невольно съёжились и опустили глаза.
Через минуту крик прекратился. Людка вернулась без ребёнка. – Дед замолчал. Дрожащей рукой взял бутылку и отпил воды. Мельком посмотрел на часы.
- Нас в тот раз не взяли. Мы до ноября укрылись на болотах, оттуда делали вылазки. Людку с детьми сидела в землянке, никуда не выходила. Голодно, холодно, а безопасней. Во время одной из вылазок Мишку ранили и взяли в плен. Товарищи рассказывали, что потом его голову видели на шесте возле железной дороги.
- Что стало с этой женщиной и с её детьми?
- В марте красная армия прогнала фашистов из Вязьмы. Людка и дети оставались при нас. Она не плакала, когда узнала о том, что Мишку взяли в плен, не плакала, когда сообщили о его страшном финале. Она вообще каждый удар принимала, как будто он касался не её. Я гораздо позже, будучи психотерапевтом, понял, почему это происходило. Тогда мне казалось такое поведение более, чем странным. Тем более, что раньше она не была чёрствой женщиной. На время наши пути разошлись. Я, погостив у матери 2 дня, ушёл на фронт. Мне было 18, солдат закалённый партизанством. Прошагав до Берлина и обратно, я обнаружил огромную усталость от того, что пришлось увидеть. Хотелось всё забыть. С прежними товарищами не общался, занимался домом и учёбой. В июне 48-го года я отправился в Смоленск, подавать документы в медицинский университет. Прогуливаясь по городу, я пришёл к Успенскому собору. Точно потянул кто-то туда. Осматривая изыски архитектуры, я сел на скамейку. Барельефы, решётки на окнах, лестница – всё наводило на мысли о вечном. Тут мои размышления прервал тонкий голосок под стеной собора. Женщина в монашеском сарафане качала на руках, обёрнутое какими-то тряпками полено и пела.
«Ты не плачь, дитя, не плач,
Я куплю тебе калач.
Коль заплачешь, ой-лю-лю,
В мутной речке утоплю.
Утоплю в болотной жиже,
Чтобы немец не услышал.
То не я – ехидна-мать,
Так отец велел карать.
Но тебя дитя люблю,
Даже если утоплю…»
Меня передёрнуло. Заглушенная памятью картина снова всплыла. Голубая вода. Лай собак. Хладнокровный требовательный шёпот. Это была Людка. Я встал, взял её за руку. «Люда. Люда, ты меня узнаёшь? Люда, тебе нужна помощь?» Она отшатнулась от меня, прижала кулёк к груди и убежала за хозяйственные постройки собора.
Потом я спрашивал у знакомых, что же произошло, пока меня не было? Где дети? Оказалось, что ей некуда было возвращаться, дом сгорел. Она с детьми приехала в Вязьму. Жили в школе, некоторые стены и перекрытия которой ещё стояли, образуя цельную конструкцию. От города к тому времени также ничего не осталось. В Вязьме периодически вспыхивали эпидемии. Их источниками являлись как два концентрационных лагеря, так и общее состояние хозяйства. Ослабленные люди начали валиться, точно их единственным смыслом оставалось дотянуть до момента изгнания фашистов и умереть на освобождённой земле. Младший Мишкин сын скончался от скоротечной горячки. Старших забрали в детдом, поскольку мать не могла их прокормить. Если до этого Людке было для кого держаться, теперь она дала волю своей печали. Разум её помутился одним днём. Даже мать её, которая приехала из Сибири после войны и отыскала Людку, сделать ничего не смогла.
Вот после той встречи у собора я и решил, что буду не просто врачом, а целителем душ. Сейчас бы я почти наверняка вылечил эту женщину. А тогда я первый раз увидел, как сходят с ума от горя. – Старик замолчал. Безумная женщина, с которой начался разговор, тихо спала и улыбалась во сне.
- Можно ли надеяться, доктор, что безумия станет меньше? Что наука поможет сделать людей счастливыми. Все эти ваши теории, таблетки, разговоры.
- Дорогой вы мой, общество по природе своей безумно. Безумие – последняя защитная функция человеческой души. Только от того, насколько человек морален, насколько он честен перед собой, зависит, постигнет ли его сумасшествие. Знаете, в Вязьме в лагере на месте мясокомбината фашисты вырыли несколько траншей четыре на сто метров, и стаскивали туда тела военнопленных, на краю этой братской могилы расстреливали людей. По самым скромным подсчётам там покоятся восемьдесят тысяч человек. Знаете, что на месте лагеря сейчас? – он вызывающее поднял бровь. Я пожал плечами. – Мясокомбинат. А ещё гаражи, огороды и машиностроительное предприятие. Я понимаю, что раньше, до войны, они там были исторически, но сейчас!? На костях восьмидесяти тысяч человек! И никакого памятного знака. Разве это не безумие? – Собеседник изменился в лице, смягчился и начал прощаться. - Надеюсь, я не сильно вас утомил. Простите, старики болтливы. Удачи вам. Кажется, что ваши искры безумия в глазах связаны с неразделённой любовью, а не с чем-то более трагичным.
- С разделённой, - улыбнулся я.
- Да, впрочем, всё равно. Счастливо.
- Зачем вы мне всё это рассказали?
- Чехов говорил: когда вам плохо, подумайте о тех, кому в данный момент хуже, чем вам. Это своеобразная терапия. Ну, и личное: мне немного осталось, и поэтому хочется, чтобы как можно меньше людей «жило не об этом». У человека должна быть цель большая, чем он сам.
- Спасибо. Помогло. Я даже имени вашего не спросил.
- Дмитрий Иванович. Хотя, какая теперь разница. Видимся в первый и последний раз.
Я горячо пожал его руку и потом долго ещё смотрел на двери, за которыми он скрылся.
В голове не осталось мыслей про Светку. Не жгли стыд и желание.
Я думал о том, чего стоило утопить своего ребёнка этой женщине. Почему я не осуждаю её? Проявление силы или слабости было убийство своего ребёнка? И ещё сотни других «почему».
Я вышел на перрон, закурил. Возле фонарей крупные снежинки сбивались в стайки. Ругались проводники, называя друг друга непотребными словами. Вибрировали рельсы от приближающего поезда, а воздух пах углём и мазутом. Простая мысль посетила меня: как я, сорокалетний дурень, мало знаю про жизнь. Может быть, именно поэтому и жизнь во всём её великолепии красок и событийном разнообразии не хотела знать меня?»
2.
За окном валил снег. Мерно стучали ходики. Дядя Валя, невольным слушателем которого я стала, замолчал. Прибежал сын, сообщив, что забуксовавшую машину откопали, и мы можем ехать дальше. Я поблагодарила за чай и стала одеваться.
- И тогда ты всё бросил и уехал в деревню? – спросила я.
- Да. С тех пор я живу здесь. Всё, что ты видишь вокруг – выращено на эмоциях той ночи. И ферма, и эти поля, и церковь, и эти школа с библиотекой. И эти люди вокруг, они не в курсе, но и они продукт той ночи. У них другие цели, чем у тех, кто на большой земле.
- Ты рассказывал детям эту историю?
- Нет. Не стоит. Самое главное – я научил их жить по совести. Не надо топить ребёнка, даже если речь идёт о жизни нескольких человек. Бог спасёт, – он посмотрел на стену, где висела икона Святителя Николая и перекрестился.
- А, если Бога нет?
Он не ответил.

январь 2016 год.
продолжение следует
Наталья Мозилова

шёл третий год войны

Шёл третий год войны, и знали все
на чьих столах пылятся похоронки,
в каких шкафах пол корки и солонка,
кто из соседей не придёт домой.

Мальчишки, как зайчата на овсе,
носились по дворам, ловили немцев,
в них наряжаясь, плакали младенцы.
Сдавались в плен, садились под замок.

Рвались снаряды, освещая ночь.
Старухи непрестанно причитали,
молились Богу, в Кремль и генералам.
оплакивали близких и чужих.

А рядом бабы, постарев давно
на тридцать лет за три бессонных года,
окашивали сельские угодья,
рожали танки на пустых заводах,
валили лес, рубили блиндажи.

Гудели провода, и вдалеке
гудели самолёты и снаряды.
но при фронтах привыкли к канонаде,
видавшим смерть важней продолжить жизнь.

Шёл третий год войны. Война текла
печальной Летой через судьбы близких,
укладывала страх под обелиски,
стремясь урвать побольше, побольней.

Берёзы прорастали сквозь тела.
Вокруг вились метёлки голубики.
Могилы многих навсегда безлики,
но все они теперь - в тебе и мне.

Все понимали, что войне - конец.
Что месяц, год, три года, но победа
за этими людьми и правдой этой,
за самоотреченьем и трудом.

Жужжал шмелём стремительный свинец.
летели похоронки по соседям.
Шёл третий год войны, и напоследок
она и мой опустошила дом...

21/VI.2016
Наталья Мозилова